Я, может быть, самый последний,
Из самых больших дураков.
И нечего делать на этой обедне,
Среди этих плотских оков.
Мне двадцать один и я беспощаден
Как русский бессмысленный бунт.
Я слишком беден,и до славы не жаден,
За что меня и убьют.

Мне двадцать один, и четверть из них
Я говорю, не зная о чём.
Главное, что этот мой триптих,
Подписан самим палачом.
Он разрешает не думать о грустном,
Смеяться и просто писать.
Но условие мне - жить только чувством
И себе больше не врать.

Я может быть, самый последний,
Из самых больших дураков.
Я еле тащу все свои бредни,
Не понятый никем из Умов.
Пускай мои стихи не ясны,
В том нету моей вины.
Я всё же дожил до двадцать первой весны,
Не обронив штаны.